Внутренние трансформации

Маршрут_ка

Я проснулась где-то в 10:40 без будильника, специально не стала заводить, чтобы была иллюзия выходного дня. Разогрела блины, но она съела только один: ей все еще было не очень хорошо. Хотя она и согласилась поехать вместе к моей маме: «лучше я с тобой».

Повезло, не пришлось делать вторую пересадку, как неделю назад, когда мама позвонила. «Ноги отказывают» — это не метафора, а один из вариантов будущего. Вторая пересадка — на маршрутку: в Белгороде таких нет (У меня есть теория, что из-за этого там живут такие беззлобные люди — или жили? Я уехала прежде, чем успела заметить значимые изменения после начала войны). Но все оказалось не так плохо, как я думала: самый страшный вариант будущего откладывается.

Краем глаза увидела пирожные с полосками, как в школе на полдник. И теперь пьем чай. Я чувствую облегчение всякий раз, когда мы собирались втроем: апдейт, все еще все ок, мою жену все еще любят и принимают. У них были даже свои на двоих общие темы. Я бы не смогла столько обсуждать сорта орхидей и рассаду.

Потом разбирались с приложением для ДМС, смотрели видео с собаками и с рецептами, ругали людей и погоду и говорили о чем-то еще. Но разговор не клеился, отдельные слова рассыпались, как крошки от того пирожного с полосками, такие мелкие, что их невозможно собрать вместе. Я придумала поиграть в игру по «Капитанской дочке»: на последней странице книги-энциклопедии было поле с городами, за которые сражались бунтовщики и императорские войска. Мама выбрала сторону Пугачева, чтобы не поддерживать официальную власть (удивительная жажда протеста вкупе со святой верой в то, что ее голос за Даванкова честно посчитали).

Поездка удалась: то есть всем после нее стало лучше, чем было до. Подождали автобус: нет, только не маршрутка. Поворот на центральную улицу: а помнишь, как мы ночью целовались здесь на лавочке, пока ждали такси?

Она должна была вести урок с Васей, но Вася в последний момент отказался. Ну и ничего, ему экзамены сдавать только через год, и деньги у нас еще есть. Назовем это «еще есть». Я откладываю редактуру романа — вторая, любимая, работа, пусть даже сейчас это непонятно какая по счету часть фэнтези о вампирах, а первые я даже не видела. Вечер мы проводим вдвоем. 

Через неделю после того, как я написала этот текст, у меня тоже был хороший день. Первый более-менее очерченный выходной за — сколько — недель? Если не помнишь, значит, точно пора увольняться. После моего и ее созвонов мы прикинули, стоит ли выходить из дома во время ракетной опасности, плюнули и решили, что все-таки стоит.

Как-то вечером, еще в Белгороде, мы относили батарейки в экопункт. Шли через огромную пустую парковку, потом петляли между бетонными заграждениями. Следующим вечером на этой парковке от осколков погиб человек. Кажется, еще один или несколько пострадали. Но это не Белгород, и уж тем более не места с еще более жуткими обстрелами.

Мы приготовились к еще одному дню без интернета и выходим на улицу. Кощунственно думаю: зато ничто не будет беспокоить, не проскочит ни одно сообщение из рабочего или личного чата. Будто наощупь ищем в незнакомом районе аптеку. В парке успеваем застать белок до того, как они уходят спать. Белки как-то неохотно берут кешью, и мне кажется, что они стали чего-то опасаться, хотя раньше подбегали без страха и брали орехи прямо из рук.

Это был настоящий выходной, что теперь значит: мне удалось выдохнуть. Было бы совсем круто, если в то же самое время, пока я гуляла на свежем воздухе, моя мать не отдавала деньги мошенникам. Я раньше думала, что такое случается только с условно одинокими пожилыми людьми, которые редко общаются с детьми. Каким-то чудом мошенников быстро вычислили, потому что они уже были под подозрением, и деньги вернут. Но тот день получился сумасшедшим. Мелькали лица полицейских, машины, камеры на фасадах домов и магазинов. Пока ждали следователя, съели немного орехов, которые остались лежать в рюкзаке. Утром я выбежала из дома в тряпочных кроссовках, что было ошибкой в такой ливень, и ноги заледенели. Зато (не знаю, насколько тут уместно «зато») мы с мамой тепло поговорили, пока ждали автобус до дома после всего. Абсолютно не помню, о чем, но слова не крошились, а со стороны разговор выглядел даже, наверное, кинематографично.

Я подумала, что из-за всей этой кутерьмы у меня не получилось толком подумать о границах, о том, что это значит именно для меня. Я все смотрела на это слово с разных сторон, примеряла ко всякому — работа, отношения с партнером и с родителями, война, государство… Там, где искала ответ, неизбежно возникали какие-то еще люди — и близкие, и посторонние, и вообще несуществующие в реальности собирательные «люди». Я пыталась нащупать, где проходят границы между мной и чем-то еще.

Но, может, именно в этом было дело — я перестала понимать, где я начинаюсь? Точно ли там, где и раньше? Очень давно у меня не возникало таких вопросов, я считала собой ту точку, из которой я смотрю на мир и думаю. Эта точка могла меняться, но всегда была узнаваема, так что себя можно было легко пересобрать. А если у меня нет времени и сил думать и смотреть, я все еще существую? Кажется, сейчас предложите мне вместо кешью подумать о том, что я чувствую, и я убегу на дерево, уворачиваясь от вопросов, как от назойливых голубей.

Я могла бы сказать, что письмо — только мое. Наверное, поэтому я нечасто показываю свои тексты. Но это был бы слишком красивый ответ.

Обычно меня успокаивает мысль, что то, что со мной происходит, то чему я становлюсь свидетельницей, — это не вполне я. Но раз это самая очевидная и понятная функция, которая у меня есть, почему бы ни побыть архивисткой. Или маршруткой для самой себя: хорошо бы посмотреть, куда она приедет.

Так что я проснулась где-то в 10:40 без будильника…