Мы пытаемся отрефлексировать реальность ограниченную условностями, стереотипами и законами и призываем вас как и наших авторов ответить для себя на вопрос как я создаю свой дом и поддерживаю его? как я могу бороться или сдаться? как доверять миру, когда мир враждебен? можно ли в России 2024 года создать безопасное общее пространство и сохранить связи внутри сообщества? как не потерять уверенность в себе и в том, что все будет хорошо?

Начинается наш зин гайдом Коли Нахшунова про организацию книжных клубов и групп — очередным подпольным способом объединения и рефлексии в уюте квартир. Текст Рута Когана про дом как пространство. Пиксель-арт от Kiwq про сложность принятия себя в удушающей атмосфере недостаточности. Поэзию Саши Белой про квартиру как убежище. Коллажи na3.po4 про связь быта и опыта. Квир-оберег на удачу от Андрея Соула для обрамления окон и дверей вашего дома, отпугивающий доносы и темные энергии. Авторский текст Анны про интимность музыки и антиутопичный город тишины. Иллюстрации Yashin Art, как будто виньетки уличной жизни. А картина В.Б. — зарисовка ужина, в котором практически впервые почувствовал себя как дома и в безопасности. Поэзия Саши Марка про обещание, потерю, возвращение и пространство. Работа Зонне про злость и деструктивное желание. Коллаж klara_the_designer с утопическим представлением дома. И серия коллажей от Gans про преодоление травматичного опыта. 

Почему теория? Почему не авторский фикшн или политические манифесты? У теории, на мой взгляд, есть существенное преимущество над другими жанрами — она способна расширяться за их счет, вбирать их в себя, при этом сохраняя аутентичность их голосов и художественные особенности письменной речи. Теория представляет собой удобную и безопасную точку, с которой можно не только и не столько наблюдать за происходящим, сколько определять его форму и направленность. Квир-теория — множество точек, не всегда удобных и совсем не безопасных, но которые содержат в себе потенциал радикально изменить происходящее, помыслить его иначе.

Вместо этого в регформе можно спросить потенциальных участни_ц о том, что значит быть квиром лично для них, чем интересен формат ридинг-группы и какую роль играет или может сыграть теория в нашей жизни. Еще мне кажется полезной практика, появившаяся сравнительно недавно в активистской среде, когда организатор_ки просят участни_ц указать в форме тех, кто готовы за них поручиться. Поручительни_цы не обязательно должны быть медийными персонами. Достаточно сослаться на любые социальные связи, будь то целые организации или локальные сообщества, которые при необходимости смогут помочь с верификацией.

Хотя ограничивать количество участни_ц не стоит, в идеале — собрать многочисленное сообщество по образу больших публичных феминистских и квир-собраний. Это может создать недостаток личного общения всех со всеми, но он легко компенсируется в групповых и межгрупповых обсуждениях, углублениях в отдельные темы и создании новых сообществ по результатам ридинг-сессии.

Для этого владельцам площадки, как и самим участни_цам, необходимо знать том, что это за мероприятие на самом деле, и иметь заготовленные ответы для внешней и не всегда доброжелательной аудитории. И личное пространство (в случае онлайн-встреч), и общественное (в случае очных) должны быть организованы в соответствии с потребностями участни_ц: например, чтобы во время обсуждения все могли попить и поесть, встать, размяться или переместиться. 

В процессе обсуждения при любой возможности нужно общаться, чтобы узнать, как мы поняли тексты, прочитанные нами самостоятельно до встречи. В этом может помочь конспект, заметки на полях или визуальные ассоциации, фиксирующие наше восприятие текста, продолжающие его концептуальную линию и создающие множество новых ориентаций.

Значит, начало обсуждения должно быть связано с обмена впечатлениями и чувствами по поводу текста, картографирования пересечений: нужно попробовать разместить прочитанное в актуальной для нас культуре, чтобы таким образом заполнить существующие в ней пробелы и трещины.

Помочь в этом могут три вопроса себе:
1. Что этот текст позволил узнать лично мне?
2. Как его можно дополнить или изменить?
3. Какую пользу мое прочтение принесет сообществу?

Но квир-тексты — это не только истории угнетений и всяческих лишений, аутентичность которых трудно прочувствовать на себе. По большей части мы имеем дело с новым видением мира, конкретными образами будущего, о котором мечтают автор_ки, исходя из собственных позиций. Достижение этого будущего — исследовательская проблема квир-теоретического текста. Однажды ее поставили автор_ки, теперь же нам предстоит найти ее решения — никогда не в единственном числе. Поэтому не стоит недооценивать противоречащие друг другу мнения, споры (как с автор_ками, так и между участни_цами), новые логики, не соответствующие оригинальному тексту, и их воплощения на практике. 

Здесь и на любом другом этапе самое главное — задавать вопросы: другим группам, своей группе, другим людям и, конечно, самим себе. Избежать какофонии помогут модератор_ки, у которых будут по большей части медиаторские функции: рассказывать о возможных форматах обсуждения и обеспечивать нетоксичное горизонтальное взаимодействие участни_ц, следить за тем, чтобы никто не монополизировал пространство дискуссии, при этом все желающие могли высказаться, чтобы реализовывался свободный и открытый обмен мнениями без навязывания единой позиции.

Модератор_ки должны обеспечивать этичное и бережное общение и не допускать повышения голоса со стороны участни_ц за исключением эмоциональных высказываний, которые никому не несут вреда, а лишь аффективно дополняют сказанное. После встреч нужно обязательно собирать обратную связь (в том числе анонимно), чтобы понять, насколько комфортно участни_цы чувствовали себя на ридинге. Было бы оптимальным узнать, с какими ожиданиями и в каком состоянии они пришли, с чем уходят, что им в целом понравилось, а над чем организатор_кам еще предстоит поработать.

Так, с точки зрения организации, мы делаем не какое-то отдельное мероприятие, но большой публичный проект, который должен обеспечивать, во-первых, непрерывную коммуникацию с участни_цами. Для этого подойдет любой канал связи или бюллетень с информацией о новых ридингах, а также подборки литературы и дополнительные рекомендациями от всех желающих. Во-вторых, сами тексты, в удобном и доступном формате, для чего потребуется содействие их правообладателей, всего сообщества — чтобы достать необходимые материалы, — и особенно переводчи_ц. Дело в том, что большая часть квир-теоретической литературы отсутствует на локальных языках, и это может стать серьезным препятствием для полноценного погружения в текст участни_ц, у которых нет возможности ознакомиться с текстами в оригинале. Поэтому организатор_ки ридинга должны позаботиться и о языковой доступности, даже если это потребует новых переводов, собственными или коллективными усилиями.

Вариант плана чтения

Это всего лишь вариант тематического плана встреч. Он организован вокруг вокруг наиболее актуальных проблем для квир-людей в России, но может быть адаптирован к самым разным локальностям и контекстам. Важное условие: ни одна адаптация не должна претендовать на то, чтобы установить некий канон квир-чтения, потому что задача любой интерпретации — стать опорой для бесконечно открытого будущего, проектов и инициатив, которые в нем обязательно появятся вопреки любым трудностям.

Видите разницу. В русском языке дом остается домом вне зависимости от того, хочется в нем находиться или нет. Ты приходишь в дом, где холодные стены, а переполненная пепельница заменяет печку и ароматический диффузор. Ты приходишь в дом, где боишься сказать родителям, что влюбилась, потому что тогда следующие несколько часов проведешь на улице или будешь избита.

В то время мне казалось, что нет ничего страшнее, чем правда о том, кто я на самом деле – что являюсь частью ЛГБТ+ сообщества, что мне нравятся девушки, что я лесбиянка. В 14 лет, когда случится аутинг, и семья окончательно перестанет быть безопасным пространством, я буду сжимать кулаки, впивая ногти в ладони, и лгать в лицо матери о «фазе, которая пройдет».

Однако размеренная жизнь кончается с наступлением войны. Нет, я знаю, что война идет с 2014 года, только тогда она кажется далекой и недосягаемой, да и в проблемы мои не входит. С февраля вот начался полноценный каннибализм, когда каждый готов перегрызть друг другу глотку ради своей правоты. Порой даже думается, что жить было бы проще, если не лезть в дела государства и власти. Но дилемма в том, что если не следить за ними, то они начнут следить за тобой – пускать жирные сальные пальцы в твои волосы, указывать, поднимать твое одеяло посреди ночи и проводить мерзким языком по окровавленным зубам. Вместе с этим приходится думать о способах борьбы.

И тут мы опять вернемся к дому. Когда он у тебя есть, то зверства становятся не такими кровожадными. Ты чувствуешь себя в безопасности настолько, насколько это возможно. В России с этим сложнее. Я чищу свои социальные сети, слежу за словами, не знакомлюсь, если нет гарантии безопасности.

Ты чувствуешь себя лишним в своей же стране. Тебя ненавидят в собственном доме. Подобное столь привычно и знакомо, что поражает. Только теперь надо не просто сменить город и порвать связи, а пробираться через границу, проходить унизительные процедуры и доказывать, почему в собственной стране тебя никто не защитит. И эта страна в детстве говорила о ценности жизни, чтобы, став взрослым, отнять ее без права на восстановление. 

Моя работа представлена в серии коллажей, которые создавала на протяжении последнего года в разные периоды жизни. Основным и прямым художественным изречением является сплетение двух слов— жизнь и любовь. 

Через коллажные вырезки я стараюсь воссоздать тесную взаимосвязь между простыми незамысловатыми выражениями, словосочетаниями и живым человеческим опытом, который сегодня может быть очень многими разделим. Какие-то коллажи я собирала в безветренные золотые часы с любимой девушкой, какие-то в отчужденные будни, прочерченные красной линией новостей. 

Любить и стараться жить дальше, учиться заново жить и помнить о любви. 
Одно не существует без другого, но позволяет ощущать в себе и других общую непомерную силу, вместе думать о прошлом через добрые картинки, бережно вырезать любимое в настоящем и вместе склеивать для светлого будущего.

Объект напоминает элемент русского наличника для обрамления окон и дверей. Этот элемент похож на кокошник или подкову, которую вешают над входом в избу на удачу или от сглаза.

Форма полукруга отсылает к закатному солнцу с огненными узорами, выполненными выжигателем. Это закат или завершение истории квир-сообщества в России.

Секс-маска из пожарного рукава говорит о необходимости маскировки, а погонные звёзды говорят об уголовном преследовании и отмене квир-сообщества.
Бутылки-розы здесь, как соцветия роз, или других сухоцветов, которые используются в традиции оберега, чтобы отпугивать от тёмных энергий или от политических доносчиков.

***
Nice to know my kind will be on my side,
I don’t believe the hype.

Приятно знать, что мои люди будут на моей стороне,
Я не верю этой шумихе вокруг.

Я всегда воспринимала концерты как группу психологической поддержки, место, где ощущаешь абсолютное единение с окружающими тебя людьми. 2019 год. Twenty One Pilots в Москве с туром “Bandito”. В одном из клипов песен “Тренча” главный герой решается убежить от антагониста, когда его товарищи начинают сыпать символические для всей франшизы лепестки с высоты крутого обрыва. Я чувствую, как нечто подобное сыпется на меня с верхнего этажа особо рьяных фанатов. Все находившиеся там люди были моей семьёй, даже не зная об этом.

Итак, Дема представляет собой антиутопичный город тишины, во главе которого стоят девять “епископов”, контролирующих девять районов. Группа сектантов, диктующих правила, оказывается у власти. Главный герой (Клэнси) пытается выбраться из этой тюрьмы живым. Из песни в песню мы собираем по кусочкам описание епископов, порядки города, бунтарскую форму и экипировку Клэнси и его бандитов, их планы побега. Причина, по которой альбом отзывается во мне и сейчас, это опрессия Демы, пропаганда епископов, попытка стереть память, жажда уничтожения — всё это присуще текущему режиму России, делающего из представителей ЛГБТ+ сообщества экстремистов и террористов, сажая их в тюрьмы за значки и листовки, внушая страх и стыд запретами или вынуждая бежать. Клэнси организовывает сопротивление режиму, что так или иначе упоминается в треках. Песня “My Blood” повествует именно о преданной семье, обнаруженной в тяжёлых жизненных обстоятельствах. Она поможет, когда очередной ОМОН-овец скрутит руки и посадит в автозак. Даже понимая, что не всё же не все смогут выбраться (в том числе и он), Клэнси не сдаётся. Ему удаётся сбежать на волю, но Нико (главный епископ) вновь приходит за ним, очерняют его шею, берёт под свой контроль.   

Моя идентичность бисексуалки всегда по какой-то причине была связана с этой группой. Классе в 6-ом по ней фанател мальчик, который мне нравился, поэтому я тогда решила, что мне тоже нужно быть в теме. Несмотря на то, что я не понимала большинства их отсылок, именно музыка делала меня ближе к кругу общения того человека. В 9-ом классе я увлекла свою девушку во вселенную Демы. Помню, как объясняла ей все сумасшедшие теории, свои и каноничные. Мы даже посетили несколько мероприятий фанклуба группы. Я стала замечать, что всегда имела склонность проводить параллели и связи между ситуациями, художественным вымыслом и реальностью. Для объяснения моей позиции, я нестандартно возьму метафору с надеждой, что такой подход отзовётся в ком-то из читателей.

Другой общей чертой вселенной Демы и положения в России — культ смерти, будь это рабское служение виолизму (основополагающей религии Демы) и епископу или гибель на бессмысленной войне в Украине, восславление “новой элиты СВО”. Неустанная машина режима и “епископы” во власти хотят поселить в нас уверенность, что так будет всегда. Их особая опасность заключается в сломлении веры в альтернативу. Символика нашего сообщества — его неотделимая часть, а вынужденная мера публичного отказа от неё ощущается как отсутствие земли под ногами, как потеря идентичности, как спортсмены в нейтралитете, потому что из-за действий тех же “сектантов” российский флаг стал позорным на мировой арене. Но ЛГБТ+  не сводится лишь только к ней. Как и буквы акронима, она нас отражает, но не является нашей сущностью. В первую очередь, мы — живые, любящие люди. Бандиты в Тренче (название континента) носят форму земельных цветов, а также клеят жёлтый тейп на важные для себя места в качестве “камуфляжа”, потому что епископы не способны видеть жёлтый цвет надежды и восстания. Можно заклеймить цвета, назвать их экстремистским влиянием западной культуры. Чтобы обеспечить свою безопасность, мы изобретём свой собственный “опознавательный знак”. Я предвосхищаю возникнувшие вопросы: неужели это смирение? Уступки? Сообщество должно поставить в приоритет сохранение связи, а не преумножение боли.

Последующим альбомом “Scaled and Icy” 2021 года управляет пропаганда. Из серого, бетонного, унылого города Дема превращается в яркий город возможностей. Мы наблюдаем то же лицемерие, процветающее и в России. Только песни, написанные пропагандистами и Z-активистами, видят свет. Талантливые граждане приобретают статус “иноагентов”, с каждым новым присуждением подобной “награды” выдающимся писателям,  учёным, правозащитникам мы только больше убеждаемся в том, что сумасшедшие не мы. Это ненормальность становится нормой. Преследуемая цель действий — завуалировать проблемы, заставить “играть в счастье”, отвлечь внимание от настоящих игнорируемых проблем: проблем международного исламистского терроризма, национальной безопасности, коррупции, здравоохранения, экологии. Подменивая понятия, государство оказывает давление, пытаясь убедить в правоте и добре идеалогии, заманить больше людей в сети мертвенности, пробудить ненависть к “политическим оппонентам” . Они боятся массовости, охотятся поодиночке. Оставляя зашифрованные послания, Клэнси находит способ быть хитрее системы и обойти цензуру. Многие из наших соотечественников (граффити-художники, контент-мейкеры, комики, певцы) придумывают, как высказать своё мнение, чтобы его услышали, но не смогли формально определить, за что арестовать. С новым альбомом “Clancy”, мы узнаём, что он всё-таки жив, но выбирает возвращаться в Тренч. Не углубляясь в необыкновенную психологию искусства бэнда Twenty One Pilots, можно предсказать будущую неизбежную конфронтацию Клэнси с епископами. Падение режима, основанного на единоличии, кретинизме и ненависти, ближе, чем мы думаем. 

Меня всегда особенно содрогал финал заключающей песни “Leave the City”, в котором Тайлер рассказывает о том, что безоглядно двигаясь в бешенном темпе изменений, в этом году он далёк от дома, но в Тренче его встречают лица людей, понимающих, о чём он говорит, живущих за пределами высоких стен Демы, имеющих ресурсы. Расширение нетворкинга однажды позволило мне выйти на международный уровень, реализовать проекты, которые не смогла бы осуществить, если бы позволила голосам из телевизора, постоянно ищущим врагов, проникнуть в сознание. Иногда осознание того, что мы на самом деле не одни, может дать мощный толчок к внутреннему сопротивлению, с которого и начинается свобода. Занятия любимым делом, неограниченное искусство и креативность, участие и вклад в развитие сообществ по направлениям, независимость в мысли и финансах взращивают в нас то, что ни одно государство не может отнять. Россия огромна, а единомышленников в каждом из наших городов больше, чем кажется. Новых людей я нашла через некоммерческие объединения и инициативы, представленные на “Ковчеге”. Хотя Нико и епископы являются персонификацией ментальных трудностей конкретного автора песен, а Путин и силовики вполне реальны, я считаю, что слова истории Клэнси способны стать своеобразным примером борьбы и в нашей реальности побед и откатов. Любовь в созидании, в обращении к себе, в образовании новых семей по всей стране и миру и всех её других проявлениях является носителем факела (как барабанщик Джош во вселенной TØP!), выводящего на другую сторону. И мы не можем позволить его потушить.

В период с 2010 по 2015 в моей жизни было много людей. Из-за переезда в Москву из Сибири появилось больше возможностей встретить таких, как я. Я крутился в среде фандомов, ролевиков и косплееров, круг людей там был небольшой — все друг друга знали и гендерных вопросов ни у кого не возникало. Эта иллюстрация — немного видоизмененное воспоминание ужина с моими трансмаскулинными друзьями, и был первым разом в моей жизни, когда я чувствовал себя в безопасности и кругу понимающих друзей.

1 .

Пол в нашей комнате — в нашем кабинете — выстлан линолеумом с геометрическим рисунком: квадрат-квадрат-ромб-ромб. Мы обсуждаем жизненно необходимые мелочи, вроде воздуха, вдохновения и методологии, и когда наступает момент смущения за собственную бестолковость, пол становится объектом для тщательного изучения. Оттого он так хорошо запоминается, даже теперь легко можно назвать любое пятно, любую полоску от обуви или стульев. Я начну: слева возле шкафа потёртость, потому что бетон здесь много десятилетий назад лёг неровно, и старая деревянная дверь глухо шаркает, раз за разом стирая узор, стоит только открыть её чуть шире; вытоптанный проход между партами, их здесь, в тесноте, помещается только пять вместе с учительским столом; под первой партой справа — выгнутые тёмные росчерки от моих ботинок; дальше, в центре у самой стены, под небольшой доской, линолеум бугристый и покрыт нестираемой меловой пылью. И наконец, слева — этого не видно на самом деле, — оставшиеся навсегда продавленные колеи от тяжёлого учительского стола, он единственный не меняет своего положения, как будто намертво врос в пол. Стены здесь перекрашивали, потолочные плитки заменяли, мебель уносили и приносили, уходили и приходили люди, но линолеум оставался прежним. Старый узор из ромбов и квадратов. Именно он спасал уязвимую многодумную душу от резких — и почти всегда заслуженных — отповедей наставника.

Я закрываю глаза. Передо мной комната как чёткая гравировка на изнанке век. Полупустой шкаф, светлые стены, поломанные жалюзи грязноватого жёлтого цвета. Окно выходит на скат крыши двухэтажной пристройки, и отмытые дождем грани жестяных желобков тускло бликуют после полудня, когда на них падает солнечный свет.

Я стою сгорбившись, угрюмо уставившись себе под ноги, поэтому не вижу реакции наставника — качает он головой или посмеивается про себя, хмурится или поджимает губы. Он идёт вместе со мной и просит ключ, как обычно, как случается каждый раз по вторникам и субботам. Вахтёр кивает ему по привычке, уже готовый позабыть о нас, протягивает ключ, но наставник не уходит, говорит, что теперь я буду брать и сдавать ключ для нужд нашей литературной мастерской. Вахтёр устало прищуривается, оглядывая меня с головы до ног. Сейчас я знаю, что он тогда видел: ребёнка в школьной форме, такого же ребёнка, какими полнится любая школа. Привилегия владеть ключом в этом мирке — какая-то неслыханная щедрость, коварное и немыслимое богатство.

Но так у меня появился ключ.

2 .

Я осознаю сначала звук: ключ поворачивается в замке. Два безжалостных оборота.

Я сначала осознаю звук, и не могу пошевелиться, не могу ничего сказать, и момент упущен. По коридору по ту сторону двери раздаются удаляющиеся шаги, приглушённый стук каблуков. Кабинет за моей спиной заливает золотисто-красный закат, и моя тень падает чёрным пятном на тёмное тусклое дерево. Дверь делит мир пополам: я, опустевший кабинет, вытертая начисто доска, не выровненные после урока парты, раздвинутые шторы, плакаты на стенах, захламлённые полки, мохнатые от торчащих листов и неаккуратных стопок исписанных тетрадей, — и длинный безлюдный коридор. 

Закат за окном прогорит за полчаса, обуглится в ночь. Вторая смена учится до семи, а сейчас только пять или начало шестого, — я не останусь здесь до утра, но следующий урок только начался, и мне ждать ещё сорок минут, пока кто-нибудь обратит на меня внимание. 

Если кто-нибудь обратит внимание.

3 .

Изогнутая ручка громко ударяется о стену, я дёргаюсь и оборачиваюсь. Мне хочется сказать: «Это моя комната, уйди». 

Я молчу.

Она всегда врывается в мою комнату без стука и без спроса, бесцеремонно, как будто это ничего не значит. 

— Снова, — говорит, — сидишь с закрытой дверью? Душно же, давай откроем.

Качаю головой: мне не душно.

Она садится на диван, вплотную ко мне, заглядывает через плечо; приходится отложить книгу. Мне хочется сказать: «Ты же видишь, я читаю». Молчу. Мой рот запечатан, а голос спит где-то глубоко в грудине; когда я пытаюсь говорить вслух, слова взрезают глотку, выходят грузные, грубые, хрипящие под самым нёбом. Очень неумелые слова.

Мне хочется сказать: «Я люблю тебя, просто сейчас у меня нет сил тебе ответить, я не могу». Молчу. Горло будто перехватывает железным обручем, сдавливает. Такое знакомое чувство, такое неприятное. Угроза. 

Чёткое равновесие пространства нарушено: непокой, непорядок, тревожный гул. Насилу выдергивает меня из безопасности собственного разума, обманчивой устойчивости, которую едва удалось нащупать между вдохами, выворачивает из кожи.

Мне хочется отдалиться, отстраниться, спрятаться под стол и замереть, чтобы на эти минуты слабости мир забыл о моем существовании — как он забывает об этом, когда так нужен мне.

Я не могу ничего сделать.

На двери нет замка.

2 .

Отхожу от двери и смотрю на ярко-рыжее небо; последний этаж, и окна выходят как раз над жидкими кронами молоденьких деревцев. Видно, как закат сияет над нездорово-жёлтыми пятиэтажками, над дугами слабо натянутых проводов, и вспыхивает сверкающими пятнами золотого света, разбитого на неровные дрожащие доли.

Маленький кабинет английского смыкается вокруг меня чёткими линиями ровных стен. Мне нравится. Меня не в первый раз запирают, и на этот раз даже без злого умысла, пускай это и не сильно важно. Когда меня заперли в прошлый раз, это был — они сказали — «подарок на день рождения», единственный подарок от сверстников в школьные годы, слабая попытка замести сор под ковер и упрятать сломанные игрушки поглубже в коробку. С тех пор меня не пугают замкнутые комнаты. Я нахожу в них покой.

1 .

Мастерская существует по большей части за пределами школы, потому не страшно, что здесь для разговоров о гуманности и искусстве нашёлся только этот крошечный закуток на четвёртом этаже. Здесь всё равно редко когда собирается больше четырёх человек. Куда чаще только мы с наставником.

Чаще всего — только я.

Это сродни злоупотреблению властью: я беру ключ даже в те дни, когда он мне не нужен, вот она, моя маленькая тайна. Простая стальная форма жжёт мой разум через карман брюк, спящее эхо обещания, воспоминание о замкнутом тихом месте. 

Но у меня было оружие против этого. Я знаю это сейчас, и мне стоило напоминать себе об этом чаще тогда: у меня был ключ.

Когда дыхание умирает в самом горле, давит изнутри раздувшимся плотным комком, неповоротливым и угловатым, как разломанные птичьи косточки, — горько и больно, — когда цветные пятна перед глазами смазываются, и я больше не могу различить чужих лиц и громких голосов, не могу даже поднять глаза от стыда и ярости, у меня есть возможность остановить это. Я открываю свою комнату на четвёртом этаже — заледеневшие руки трясутся, комок в горле тяжело проваливается вниз, под диафрагму, — захлопываю и торопливо вставляю ключ в скважину. Два мягких щелчка, два оборота.

Холод и дрожь скатываются с меня, как волна, отступающая в отлив. Моя комната заперта. 

Я внутри.